Написано на коже: ангелы здесь больше не живут (Москва, Новая сцена Большого театра)

Понравилось? Расскажите друзьям:

О спектакле Кэти Митчелл «Написано на коже», созданному по заказу фестиваля Экс-ан-Прованс и представленному на Новой сцене Большого театра, текст нашего корреспондента Екатерины Нечитайло.

написано на коже

 

Домишко как в мрачноватой сказке: все в приглушенных тонах, сквозь потолок проросли деревья, на столе стоит глиняная посуда, источники света - три лампочки и окна. За стеной расположена гримерка, в которой хранятся костюмы, реквизиты, сценарии. Над ней - небесная канцелярия: с дежурными херувимами, коробками, настольными лампами. Правее затемнен чердак с ветвями, что до поры до времени будет находиться в тени. Ангелы суетятся, придумывая развлечения и испытания, четыре пространства существуют автономно, люди упражняются в беспощадности и жертвенности, страсти бушуют, жизни идут. Нет, это не новый опус Дэвида Линча, где черт ногу сломит, разбираясь в реальности и мороке. Не свежая работа Жако Ван Дормаля, продолжающая историю, начатую им в «Новейшем завете». Не еще одна часть «Неба над Берлином» Вима Вендерса, в которой жители «с облаков» встречаются с земными невзгодами. Даже не Питер Гринуэй. Это не снято на камеру, не нарисовано на полотне, не выгравировано на памятнике.  Это «Написано на коже» на Новой сцене Большого театра режиссером Кэти Митчелл, композитором Джорджем Бенджамином, автором либретто Мартином Кримпом, дирижером Франком Оллю. Руками, губами, совместной работой нескольких театров, голосами и звуками. 

написано на коже

В основе оперы, созданной в 2012-м году, лежит давняя притча «Съеденное сердце». В ней трубадур Гильем поступает на службу к богатому каталонскому синьору Раймону де Кастель Руссильону, заслуживает симпатию его супруги Серемонды, которая страдает от грубости мужа, начинает складывать о ней песни. Она, конечно же, влюбляется, душа ее трепещет, начинаются встречи. Разведка доносит обо всем синьору, тот, недолго думая, решает совершить изощренную месть: срубить дерзкому юноше голову, рассечь грудь, вынуть сердце. А потом грядет праздничный ужин в духе Владимира Сорокина, на котором женщина съедает главную мышцу своего любовника. Узнав про ингредиент, Серемонда прыгает с балкона в водоем, уходя из этого мира вслед за Гильемом, горе-ревнивца наказывает сам король Арагонский, справедливый народ сносит  замок под корень. Драматург Мартин Кримп эту историю несколько модернизирует: сегодняшние Ангелы отправляют всех на 800 лет назад, где Хозяин заказывает Юноше, который является одним из сотрудников небесной канцелярии, книгу из миниатюр (а в то время их рисовали на коже), прославляющих его и домочадцев. Мол, они в раю, а недруги в аду. Жена Хозяина Агнесса  является «собственностью» мужа, мучается от нелюбви и холода, увлекается Юношей. Она высмеивает абстрактные иллюстрации, предлагает  ему изобразить женщину, что возбуждает его по-настоящему. Он повинуется, влечение растет, шутки кончаются. Однажды Юноша, выгораживая перед Хозяином Агнессу, говорит, что спит с ее сестрой, Агнесса, поверив в это, начинает ревновать, а потом требует от Юноши подробного изображения в книге любовных утех (его и своих). Сказано-сделано, а дальше все по старой схеме: убийство, сердце, балкон. Текст, перекликающийся с работами Мариуса Ивашкявичуса, 15 картин, четыре локации, полтора часа и несколько взмахов крыльев. 

написано на коже

Этому спектаклю Кэти Митчелл, поставленному по заказу фестиваля Экс-ан-Прованса в копродукции с Нидерландской национальной оперой, Театра Капитолия в Тулузе, Королевской оперой Ковент-Гарден, уже пять лет, но выглядит он свежим. Не то дело в ежесекундной выверенности, не то в строгой структуре, не то в присутствии на площадке Ангелов. Они хозяйничают здесь без устали: накрывают на стол в доме Хозяина, выходя из своего закутка, заполненного холодным светом офисных ламп, стелют постель, выносят реквизит, покорно ждут часа (художник-постановщик - Вики Мортимер). Переодевают, готовят, подталкивают, вершат волю Самого, как бы устраивают проверку на жестокость, подсылая к людям одного из своих.  Градообразующим предприятием в этой истории становится крепкий треугольник основных персонажей, что точно и виртуозно работает и по вокальной части, и по игровой: с подлинными оценками, шлейфами судеб, мечтами и страхами по Станиславскому. Хозяин - непробиваемая стена, главный козырь которой - равнодушие. Джереми Карпентер теплым, но чуть глуховатым баритоном рисует образ беспощадного самодура, вынужденного задавливать любое проявление слабости, интонационно точно совершает переходы от спокойствия к гневу. Его жена Агнесса (Вера-Лотта Бёкер), виртуозно работающая на звуковых крещендо и высоких нотах, - заложница ситуации, мотылек в банке, что хочет вырваться на свободу, о которой ничего не знает, женщина, готовая выплеснуть всю свою нерастраченную страсть на первого встречного. Юноша (Тим Мид) - творец, пылкое сердце, попавшее в болтанку страстей. Мид своим сладкозвучным контратенором моментально обволакивает зал, становится вершиной треугольника, пластикой и голосом создает образ существа из иного мира. Ангелы здесь - нечто очень лукавое, подглядывающее, молчаливое, играющее по своим правилам, отрешенное, но полностью включенное в процесс. Темпоритм крепок, напряжение между персонажами сродни вольтажу фильма Бергмана «Сцены из супружеской жизни», свет резко меняется с теплого домашнего на минимальный уличный в неожиданный момент (художник по свету - Йон Кларк), эпизоды, связанные с укрощением плоти, напрочь лишены пошлости. Вот Агнесса-Бёкер вымаливает поцелуи у мужа, обвивая его руками; вот Ангелы укладывают ее спать, заботливо укрывая одеялом; вот Юноша-Мид чуть смущенно улыбается, боясь взглянуть на возлюбленную;  вот она шарит кончиками пальцев по его спине; вот он едва касается ее руки. Рисуя своим теплом нестираемые узоры на коже другого. 

Ударные имитируют стук сердца, кваканье лягушек, бряканье шагов; медь густа и оглушительна; звук напряжен и спрессован. Музыка Джорджа Бенджамина, которого Оливье Мессиан считал своим лучшим учеником,  перекликается с работами Бриттена и Берга, где атмосфера запросто рисуется при помощи нескольких тактов.  Воздух нужной степени заряженности проникает в пространство без задержек и промахов, старинная  виола де гамма поддает мистичности, стеклянная гармоника погружает в сказочность, взвизги скрипок возвращают в реальность. Внутренние метания точно отображены в партитуре, плавные импрессионистические фрагменты соседствуют с эксцентричными эмоциональными взрывами, экспрессия остается в рамках хорошего вкуса.  Оркестр Большого театра под руководством дирижера Франка Оллю работает деликатно и слаженно, без перегибов, порой даже излишне сдержанно. Как бы боясь спугнуть тихих ангелов, порой пролетающих над головами. 

написано на коже

Обращение к теме съеденных любимых звучит в культуре уже много лет: можно припомнить и «Декамерон», и Бодлера, и Сорокина. В фильме «Даун Хаус», что является вольным пересказом «Идиота», и вовсе Рогожин и Мышкин в финале уплетали за трапезой Настасью Филипповну. Спектакль Митчелл - многогранная притча, внешне строгая работа  со жгучим сердцем, поднебесный холод, соединенный с земными страстями. Режиссер отказывается от камер, но подробностью усиливает эффект кинематографичности, идет на использование комнат-ячеек, что давно уже стали общим местом в оперной режиссуре, но тем самым увеличивает впечатление от соседствования времен и миров, ставит в опере драму, но лишает ее чрезмерной театральности.  В какой-то момент и вовсе начинает казаться, что все персонажи являются сотрудниками небесного ведомства, решившего повторить сценарий из ХIII века сегодня. Разыграть, оживить, проверить то, где находится граница дозволенного, за которой живет (не)оправданная жестокость.  Агнесс бежит в рапиде через всю комнату к лестнице, что возникает только в третьем акте, муж стремится ее догнать, за ними идет райская рать, дающая комментарии, все устремляются в небо. На верхнем этаже уже сидит один из Божьих посланников с обнаженной спиной, на которой виднеются контуры перьев. Ангелы сделали свое дело - ангелы могут уходить. Они здесь больше не живут, спектакль окончен, дело подошло к концу. Но то, что написано пером, не вырубишь топором ни с бумаги, ни с кожи, ни с сердца, ни даже с чьих-то нарисованных крыльев. 

 

 

Портал Субкультура