Короткий текст об одном содержательном вечере
На Камерной сцене МДТ Семён Козлов поставил «Что случилось в зоопарке?» по пьесе Эдварда Олби. «Субкультура» побывала на премьерном показе и объясняет, как стать животным и жертвой собственных предрассудков за пятьдесят минут и зачем надо драться за свою скамейку.
Что случилось в МДТ? Случился Олби. И странное сближение, какое бывает разве что в мистических семейных сагах. Семён Козлов дебютировал в роли режиссёра с пьесой «Что случилось в зоопарке?».
Вижу (а этой параллели в статьях, следующих за автором, вероятно, будет навалом) Григория Михайловича Козлова.
Курим.
«Я сегодня зритель», — с гордостью говорит он, и я случайно узнаю, что эта пьеса — одна из первых его студенческих работ, сыгранных всего раз в учебной аудитории на Моховой (одним из исполнителей был Дмитрий Бульба).
Семён этого не знал. И никто, кажется, этого не знал.
В России пьесу выбирают нечасто. В том числе и потому, что она короткая и зрителя сложно удержать час в далёких от октябрьской петербургской стужи мирах автора хита «Кто боится Вирджинии Вульф?» (ещё один вопрос). В СССР спектакль в театре «Сфера» ставили Геннадий Бортников и Екатерина Еланская. Последний раз — в Современном театре антрепризы с Андреем Чернышовым и Андреем Леоновым. Андрей Шимко и Владимир Кузнецов делали из пьесы коротенький фильм с Павлом Дружининым и Алексеем Фоминым.
Предельно возможная аскетичность сценического решения: два героя в нью-йоркском Центральном парке. Куда ещё живописнее? Гугл выдаёт осенние деревья рядышком с водохранилищем Жаклин Кеннеди — самое время. Есть скамейка и расходящийся по залу туман дымовой машины (работа художника по свету — Василий Ковалёв). И есть звук машин по Рубинштейна и Графскому переулку над головой. Станция метро Central Park.
Туманом от своих мыслей, в уютном, как твидовый пиджак, комфорте сидит Джерри (Михаил Батуев) и внимательно читает газету с лицом американского профессора. Улыбнусь порой, порой отплюнусь — скорее так. Заранее в этом неловком соблюдении ритуала есть ожидание надвигающегося конца спокойного привычного ритуала: садиться на одну и ту же скамейку и, кажется, читать одну и ту же газету или журнал Time (всем известно, какие «дураки» его пишут) долгие годы. До тех пор, пока не подойдёт жизненное испытание, гуманизированное полным антиподом — бедным, почти бродягой Питером (Михаил Тараторкин).
Отдельное спасибо тем, кто работал над костюмами. Грубый выцветший гранжевый плащ и берцы, один из которых просит каши, — против чёрно-белых брогов spectator shoes (а, как мы выясним ниже, Питер именно зритель, а не участник собственной жизни) и выцветшего в своей холёности галстука в полоску.
Актёры Молодой студии не стараются играть «американских американцев», названия их «авеню» естественны. Семён Козлов расположил героев таким образом, чтобы их диалог обращался в зал и больше напоминал отдельные монологи. Почти всё действие Питер стоит за спиной, и его «проповедь», как и доброе количество историй, обращена в темноту, пока Джерри внимательно вглядывается в лица в зале. Один проигнорирует и пройдёт мимо — город большой, а другому необходимо говорить с кем-то, кроме зеркала и пустых фоторамок. Разговор завязывается почти незаметно. Питер выплыл из тумана, вынет ножик из кармана.
У каждого из нас есть эти невыносимые, мармеладовские истории об отвратительных хозяйках и собаках. К вам не подходили на станции метро «Василеостровская» или «Владимирская»? Не затем, чтобы попросить сигарету или перевод на карту (прошаренные нынче бродяги стали), а за разговором. Не затем, чтобы ты решил проблему вора в законе не у дел, а чтобы послушать.
С Питером Михаила Тараторкина и так, и не так. Он поразительно участлив в судьбе ближнего, хотя в оригинале Олби всё делается из, так скажем, духовного эгоизма, самоосвобождения — напороться на нож в чужих руках. Герой проводит социальный эксперимент: что будет с человеком, если его вывести из зоны комфорта и на секунду перенести туда, к цапающей за ногу собаке, плачущей женщине и семье пуэрториканцев. От Тараторкина и простодушных монологов о «папочке и мамочке» и о залюбленной в буквальном смысле до полусмерти собаке шевелятся волосы на голове. Он поглощает внимание и успевает едва заметными движениями мускулов на лице отыгрывать свою реакцию на реакцию собаки. В моменте Питер сочиняет самого себя, душевный эксгибиционизм.
Максимально бумажное лицо Михаила Батуева приобретает именно что человеческие черты, среди которых есть и жестокость безразличия. Джерри циничен и современен гуманитарной идее «спасения всего хорошего против всего плохого». Вот только, когда он сталкивается с жизнью не по плану, вдали от учебников, то звереет. Футлярным обывателям нет дела до реальной жизни за производством учебников. И своеобразный урок, попытка заговорить о чём-то, что не умещается в жену и попугайчиков, оборачивается кровью. И в конце концов он присоединяется к тем, кто молча смотрит на жестокость, на смерть и грязь, присаживаясь к нам, в зал.
Конфликт разгорается даже слишком резко, и иногда не хватает хотя бы паузы, и вот уже Питер дубасит Джерри по плечам с криком: «Борись за свой дом! За себя!». В суете есть попытка закончить жизнь побыстрее, и убийство происходит как нечто естественное. Ответственность снимается впопыхах. Не было иного выхода, кроме как самооборона.
Обе роли можно назвать поводом для портрета актёра в роли. Хотя бы и небольшого. Противоположные рисунки и не должны сочетаться, но без вкрадчивого обывателя в изобилии и достатке не будет того, кто задумается: что же всё-таки случилось в зоопарке и кто там остался?
Ощущение, что мы. В фиолетовой дымке исчезает Питер, облегчённый честной тоской такого своеобразного самоубийства. Пропадает Джерри в темени, но не бежит. Внимательно смотрит за своим первым необдуманным эмоциональным поступком.
После спектакля – теплое облегчение, почти садистское чувство.
Режиссура Семёна Козлова ненавязчива и сконцентрирована на работе с актёрами, и практически каждое движение такой статичной пьесы, как «Что случилось в зоопарке?», отмерено едва ли не как жизнь там, где вымыты с мылом скверики и одеты все вполне замечательно.
Там, где в суете дней нет места искренности, изгойству, дурачеству и лёгкому абсурду, каким обладают честные, но бедовые люди. Напоминаем, речь об Америке.
Кажется, им надо пройти несколько жизней, чтобы найти себя, затем своих. Не блуждать в надежде идеи спасения души другим человеком.
Такое иногда и богу не под силу.
фото: архив Малого драматического театра (Театра Европы)
