Авоська впечатлений. «Утренний предшественник» в БДТ

На сцене БДТ им. Г. А. Товстоногова прошли премьерные студенческие показы «Утреннего предшественника», нового спектакля Романа Михайлова. «Субкультура» побывала на предпремьере и выяснила, как за секунды в голове может произойти мистическая свадьба в универмаге и древнерусский перформанс из нестрашной русской сказки.

I. К истории вопроса

Сложно писать о спектакле, которого… боишься. Масштабный замысел Романа Михайлова не русский винегрет, а отношение на тонком уровне к русской современной сказке, к постпропповскому исследованию. Что бы тут ни говорилось, невозможно передать. Значит, хороший спектакль. Надо брать. Автор рецензии находится в смятении, чувствуя себя вот тем самым главным героем с непрерывным монологом, который надо выворачивать наизнанку во второй части, а Михайлова тремя сиринами сразу в одном лице.

Азбуку и арифметику сказок режиссёра сложно смотреть в отрыве от «Сказки для старых», «Отпуска в октябре», «Поедем с тобой в Макао» и «Жар-птицы», недавнего увлечения учёного. Роман Михайлов полностью разбивает какую-либо систему, говоря лишь об «Исторических корнях волшебной сказки», где в электричке могут ехать ведьмы с паром, голубь Вольдемар, белка и русский царевич (ненастоящий, остальные полный и качественный оригинал).

Из чего появился «Утренний предшественник»? Помимо того, что пьеса была специально придумана для четвёртого михайловского спектакля и первого на большой сцене БДТ, вспомним, что режиссёр относится ещё и к философии. Первое упоминание предшественника появилось в его трактате «Антиравинагар», где исследуется культура ритуалистики и памяти в народном сознании. Однако в спектакле Михайлова нет тёмного предшественника, ранее описываемого. Один раздаёт человеку впечатления в метафизическую авоську, другой же страхи, с которыми борешься всю жизнь. Отсюда условное разграничение между сном и реальностью, детством и взрослением, сказкой и страхом погрузиться в настоящее, традициями и сломом.

Несмотря на поющих сиринов в русских блестящих костюмах, чей нежный звук разносится из ложи рядом со сценой, Михайлов делает не совсем волшебную сказку, если верить классической формуле Проппа. Нет вредительства, зато есть разбирательство с самим собой, путешествие по расширенным границам сознания.

Никита (Геннадий Блинов) вводит нас в экспозицию, и весь первый акт рассматривается как длинная завязка (ABC↑), а вообще всё не так было, действия разделены именно поэтому, чтобы посмотреть с разных ракурсов. При этом даритель (Д), или сам предшественник (Василий Реутов), предоставляет ему волшебного помощника (флегматичного по функциям, но всё же Z1). Голубя Вольдемара Никита забирает сразу, принимая судьбу. Посредничество и положительная реакция (В, и Г1 и Г2) героя приводит к возвращению в детство. Преследуют (Пр) его разве что мысли о любви и неочерченные тонкие материи. К спасению (Сп) от взросления, от невозможности видеть магическое в окошке электрички.

Возможно ли посчитать ложным героем (О, хотя и без обличения) Ивана-царевича или вообще Белку? Не совсем. Разве что трансфигурацию танцора брейк-данса в ростовой костюм (Т), купленный в местном универмаге. Ни погони, ни антагониста. Эпическая ретардация в том, чтобы подсесть к девушке за столик и познакомиться, вот всё препятствие, но сами действия происходят в голове, и этого более чем достаточно.

Тридцать одна функция действующих лиц (Ф), завязка (З не вредительство и не недостача), концовка (К в виде метафорической свадьбы душ), развитие (Р поиск и испытание героев в понимании смерти и судьбы), Л (ложное путешествие в виде сна отца главной героини) варьируются.

Вся эта филология для самых маленьких поясняется в небольших вставных эпизодах монологических объяснений о природе сказки, о чудесах схожести сюжета разных народов. Поэтому уникальное театральное исследование Михайлова с точки зрения Проппа можем рассмотреть лишь косвенно, схема лишь концептуально относится к «Утреннему предшественнику». Вот и мы в рецензии попробовали только обернуть его в формульный разбор. Нечего и пробовать. Многое здесь выделяем по «Морфологии» как N неясный, но интересный элемент, а хронотоп спектакля как R пространственную переменную между двумя царствами, путеводительство вместе с С (свадьбой или воцарением) в самом конце.

«Отдельные мелкие колебания или отступления не нарушают устойчивую картину этой закономерности <...> Сказки содержат настолько явные следы ясных религиозных представлений, что они могут быть выведены без помощи исторического изучения, как это уже указано выше», говорит В. Я. Пропп, и мы ему верим.

II. Некоторые элементы волшебной сказки

Не будем уходить в математику и фольклористику и вернёмся в мир Михайлова. Спортивные костюмы и аутентичные нашей улице образы (художники по костюмам и сценографы Сергей Рябов и Елена Митрофанова) приближают зрителя к разговору об искусстве как ритуале, обряде зарождения жизни и погребения, от которых, как оказалось, мы не так бесконечно далеки. Видеоперформанс (видеохудожник Алексей Родионов) на берегу реки, огонь и русские костюмы переносят в древнее, почти забытое подсознание русского человека. И мы присоединяемся к проживанию текста.

Снег заваливает стол с белыми корабликами, а главных героев с эпизодическими разделяет едва заметная завеса. Стол не как для «Тайной вечери», а вполне даже для явной. Свадьба, покойник в гробу на столе (дед в исполнении Валерия Дегтяря, архетип прародителя, призывающего «любить земельку»). Песни и танцы юродивых и бродяг, бессюжетное пространство электрички и рассказа персонажа Геннадия Блинова описывать нет смысла, мы видим альтернативного Михайлова на сцене. Впечатление о спектакле как основная часть существующей мысли. «Добро пожаловать. Может, вы не уедете», говорит главная героиня (Юлия Ильина). Поваленный забор, завод, где никто никогда не работал, фон не для того, чтобы глядеть на это дело в древнерусской тоске.

Вместе с подружками, а в общем их трое, и Михайлов говорил в интервью, что многое отсылает к сказке «О царе Салтане» Пушкина, как бы Ткачихой, Поварихой и Сватьей бабой Бабарихой, есть простые проблемы. Депрессия и высказывания Марка Фишера. Смерть матери и пограничное состояние отца, вечно предостерегающего не подходить близко к морю. Сны с водой снимаются тремя камерами, и девушку тянет в пучину, в русалочий ритуал, чтобы «навсегда остаться в своём счастье».

Пространство спектакля расширяется видеоотрывками рядом со станцией, вокзалом и универмагом, в окружении безликих прохожих. Белая лошадь в тюрьме «Кресты» и обряд отпевания в ней же. Вспоминается норштейновская лошадь из «Ёжика в тумане». Для каждой сцены Константин Удовиченко выставляет особый свет, и технически спектакль безупречен, видеокомпозиции на триптихе экранов сменяются то тьмой как из земли, то белым светом.

Фантасмагория танца под баян с головой голубя (Арсений Кирюхин), подпитым старичком, с танцором в костюме Брюса Ли и Иваном-царевичем и их многократным в день исполнением одной и той же песни. Четыре старухи-монахини, пространные монологи о чувстве времени, традиции каяться, стыде за своё бесполезное присутствие на земле, где врать нельзя, ведь «все в неё ляжем». Как будто семья, предки мешают познать мёртвую правду, за границей которой ничего не существует. «Все нас обнимают, гладят, прячут от опаляющей правды».

Детское сознание персонажей помогает видеть мертвецов, говорить с ними, не бояться старческих хихиканий и непробиваемой уверенности, что время должно идти по старому. Экстатическая, свободная хореография Александры Киселёвой закручивает героев, они точно находятся на тайном действе, где всё бывает. Плач над мёртвым как особая форма, а за стол надо посадить любимую девушку перед всей роднёй. Чтобы состоялся обряд принятия воли судьбы.

Зачем рассказывать о том, как хотел стать артистом соседу, другу, который, скорее всего, в зале? Вот этот вопрос и задаёт бабушка Никиты, а он простодушно отвечает, что не знает, просто хочется проговорить, вспомнить, соединить себя и мир в тонкую вязь, превращая жизнь в узор на древнерусском наличнике.

Свадьба и похороны заканчиваются пирожками, и артисты после поклонов всё-таки их съедают, поминая и вспоминая жизнь. Значит, та вода, море, о которых говорил отец героини, воспоминания, соткавшие человека. Смерть дедушки-рыбака, утонувшая мама.

Ради того, чтобы один парень встретил одну девушку и время продолжилось любовью, волшебной школой о самых «тайных тайнах», чтобы композиция замкнулась в кольцо. Возможно, обручальное. И, пожалуй, за русским столом, где встречают и провожают всем двором, всей семьёй, а иногда и всем городом.

Роман Михайлов говорит, что честным рассказом, где сказка куда реальнее яви, он ищет спасения, как и мы все. По Фонтанке, над БДТ и всей Россией идёт снег. Но кто не захочет вернуть снег, когда ты болеешь и слушаешь рассказ без начала и конца?

Я маленький, горло в ангине.
За окнами падает снег.
И папа поёт мне: «Как ныне
Сбирается вещий Олег…»
Я слушаю песню и плачу,
Рыданье в подушке душу,
И слёзы постыдные прячу,
И дальше, и дальше прошу.
Осеннею мухой квартира
Дремотно жужжит за стеной.
И плачу над бренностью мира
Я, маленький, глупый, больной.

Давид Самойлов «Из детства»

Фотографии Большого Драматического Театра