Детство, юность, «Бременские музыканты», пластинка про Слонёнка-туриста и троллейбус №20, который возил с улицы Корзуна на улицу Стачек и обратно. Для Константина Арбенина эти воспоминания превратились в метафоры для песен и откликнулись у целого поколения.
О том, как реальный ленинградский маршрут совпал с двадцатым веком, почему искусство – главная опора в жизни и как продолжают рождаться песни, – обо всём этом в откровенном разговоре с лидером «Зимовья Зверей».
— Костя, большое дело сделано! Готов новый макси-сингл! Давай о нем поговорим... Понятно, что 20 троллейбус - символ XX века...
— Вообще-то, когда я начал сочинять это стихотворение – сначала это было стихотворением, – я не думал, что образ троллейбуса выльется в такой очевидный символ. Я просто вспоминал своё детство и реальную «двадцатку» – троллейбус №20, который почти каждый день отвозил меня с улицы солдата Корзуна на улицу Стачек и обратно. Это было в середине 1970-х годов. Квартира, где я жил с родителями, находилась на Корзуна, а мой детский сад – рядом с маминой работой на улице Стачек. Там же жила моя бабушка. И меня вот так мотало пару детсадовских лет между этими адресами. Сейчас уже я понимаю, что это для меня и есть метафора моего 20-го века, да и не только моего, но и во многом моего поколения. Нас всех помотало, покидало из одной страны в другую, из одного общественного устройства в другое, из одной эпохи в другую. В общем, от бабушки к маме и обратно. А дальше уже – инерция слова, инерция стиха, всё само стало разворачиваться и вывело на такой образ и обобщение. И это тот счастливый случай для автора, когда вдруг сложилась картинка так причудливо-точно, и частное стало общим, из реальности возникла метафора, при этом я нигде ничего не подменял и не преувеличил даже. Так совпало – 20-й троллейбус совпал с 20-м веком. Жизнь оказалась изобретательней поэтической фантазии.
— Вообще, прошлого в твоей голове/душе, кажется, не меньше, чем настоящего и будущего? Склонен ли ты подолгу предаваться воспоминаниям? Ты чувствуешь себя человеком, принадлежащим тому времени?
— Подолгу – точно нет, хотя воспоминания занимают в моей жизни важное место. Скорее я ощущаю там свои корни. Я постоянно себя соотношу с тем маленьким человеком из «двадцатки» (во всех смыслах) с собой нынешним, едущим совсем по другому маршруту. Отпустить этот троллейбус юности, совсем из него выйти у меня не получается, слишком много важного в нём началось, завязалось. Иногда я обращаюсь к нему как к поддержке, к источнику жизненных сил. Это совсем не значит, что я хотел бы туда вернуться, совсем нет, но чувствовать никуда не исчезнувшую энергию тех лет мне нравится. И мне интересно чувствовать себя существом вообще вне времени, пропускающим времена через себя – интересно наблюдать, что остаётся неизменным, что меняется, что теряется по пути, что находится. Наблюдение этих временных метаморфоз – одна из самых важных тем моего творчества, очень сильный побудительный мотив. Я пытаюсь если не разобраться, то, по крайней мере, описать эти процессы – так и получаются стихи, песни, повести. И чем дольше живу, тем чаще в своём творчестве обращаюсь к опыту детства и отрочества, тем больше путешествую во времени. Но всегда возвращаюсь обратно, сюда, в «здесь и сейчас». Потому что вперёд ехать важнее, чем вспоминать минувшие остановки, как бы хороши они не были.
Читайте также
— В "20 троллейбусе" ты-мальчик мечтал до поручней достать... За что ты тогда держался, на самом деле? Что было самой важной опорой для тебя в детстве?
— Эта опора прямо названа в песне – искусство. Там оно обозначено двумя названиями: «Бременские» и «Слонёнок». Речь идёт о пластинках, которые у меня появились первыми, их мама мне купила, и долгое время их было всего две – «Бременские музыканты» и «Слонёнок-турист». И это было такое окошко, две ставенки одного окошка, через которое открылся проход в мир прекрасного, в мир искусства. Тогда я называл это сказкой. То есть сказка была для меня образом искусства. В этих сказках-пластинках всё самое прекрасное было сконцентрировано и преподнесено мне, маленькому слушателю, в доступном и изящном виде – музыка, поэзия, театр, композиция, интонация, ритм, стиль, свобода. В этих произведениях всё было сделано как бы из золотого сечения, всё было по-настоящему. Я и сейчас считаю эти произведения гениальными и совсем не легковесными, хоть они и принадлежат формально к лёгкому жанру, к детскому ведомству. «Бременские» и «Слонёнок» появились в моей жизни за несколько лет до The Beatles и другой рок-музыки, и музыка Геннадия Гладкова и Бориса Чайковского была первым откровением, повлиявшим на меня тотально, впитанным всем существом. Мне не просто нравились эти пластинки – они изменили меня, я их присоединил к себе. До того так сильно воспринята мной была только книжка про Каштанку. Так что, Чехов, Гладков с Энтиным, Борис Чайковский с Давидом Самойловым – всё это те зёрна, которые были заброшены в меня в раннем детстве, и прорастают до сих пор. Плодоносят, цветут, периодически дают урожай. Два самых первых зёрнышка. И поскольку до других поручней мне пока было не достать, я держался за эти зёрна.
— А сейчас? Что поддерживает тебя в этом, новом, времени? Что держит?
— Как не удивительно, но то же самое – искусство, творчество, мир прекрасного. Но диапазон его стал гораздо шире и глубже. Теперь это не только сказка, но и всё, что угодно – от книг, кино и музыки до видео-лекций и радиозаписей. И теперь я не только потребляю, впитываю его, но и создаю что-то сам. Искусство поддерживает, подпитывает мою жизнь, а я, радуясь наполненной им жизни, создаю какие-то новые молекулы искусства, подпитываю по мере сил его солнечные батареи. Я постоянно сейчас читаю, даже больше, чем раньше, я очень втянулся в это занятие. И пишу – не только песни, но и прозу, и статьи-исследования. Пишу про тех людей и те явления, которые я люблю. У меня скоро выйдет книга про Ленинградский телетеатр – была журнальная публикация в 4-х частях, и на её основе в издательстве Петербургского театрального журнала мы подготовили книгу. В издательстве «Детское время» идёт работа над переизданием моей сказочной повести «Заявка на подвиг», в несколько обновлённой редакции, с новыми рисунками. Новый спектакль мы с моей женой (и моим режиссёром) Сашей задумали. Попутно осваиваем новые форматы. Стали вот с Сашей и нашей дочерью Дашей делать такой подкаст, онлайн-встречи в zoom «Без четверти полдень с Константином Арбениным», где разговариваем на всякие культурологические и культурно-исторические темы. В каждой программе я рассказываю о ком-то из любимых моих авторов или просто о творческих людях с очень интересной судьбой, но сегодня позабытых, полузабытых, редко упоминаемых другими рассказчиками и лекторами. А Саша и Даша задают мне наводящие вопросы, добавляют, помогают. Участвуют и зрители, во второй части я отвечаю на их вопросы. Мы уже сделали несколько программ – про режиссёра радиотеатра Розу Иоффе, про создателя «Синей блузы» Бориса Южанина, про драматургов Михаила Львовского, Александра Хмелика и, кстати, про того самого «Слонёнка-туриста», то есть про музыкально-поэтические сказки Самойлова и Чайковского. Стараемся делать нечто среднее между серьёзной лекцией и лёгким кухонным разговором, чтобы это не было скучным докладом, но и не перетекало в какой-то такой базар. Эта форма творчества для меня совсем новая, но она мне видится очень увлекательной и перспективной, какую-то новую энергию даёт. Готовые записи я выкладываю в своём блоге на Boosty. Мне нравится заниматься всеми этими проектами, но и жить в перерывах между ними самой обычной человеческой жизнью нравится не меньше. По большому счёту, я не отделяю мир обычной жизни от мира искусства, у меня одно пропитано другим, одно другое дополняет и расширяет. Так и живу.
— Творчество спасет от любой тьмы? И любую тьму оправдывает?.. Можешь прокомментировать?
— Я думаю, что нет, не от любой. Не спасает. К сожалению. Иначе все бы мы давно были спасены. Но облегчение даёт, баланс поддерживать помогает. Поднимает дух. Творчество, во-первых, сподвигает на раздумья, на анализ ситуаций, событий, смыслов, а во-вторых, помогает увидеть тьму со стороны и понять её природу и её истоки. Но не оправдывает её – ни в коем случае. А понимание даёт инструменты и навыки, позволяющие справляться с тьмой, держать её на расстоянии. И создавать источники света – автономные такие батареи, образно говоря. Это, конечно, не единственная цель творчества, но иногда оно очень помогает выдерживать сегодняшние нечеловеческие напряжения. Когда в разгар всего того, что сейчас происходит в мире, вдруг появляется новый альбом Пола Маккартни или выходит книга эмигрантских дневников Брехта – это дорогого стоит, это те чудеса искусства, которые хотя бы на некоторое время останавливают тьму и многих заблудившихся спасают. Или сам ты берёшь и пишешь новую песню или делаешь подкаст о своём любимом авторе – и в этом месте тоже зажигается маленький фонарик. Как в песне Вадика Курылёва про Фонарщика.
— Ожидающий премьеры макси-сингл – это будет творение ЗЗ или сольно Константин Арбенин? Расскажи немного о процессе. Когда, где, и с кем записывал?
— Это релиз «Зимовья Зверей». Мы записывали его усечённым составом, потому что он задумывался как камерный, почти акустический. Почти все музыкальные партии исполнил Вадим Курылёв, он же придумал аранжировки. Вадик сыграл не только на гитарах, но и на клавишных, губной гармонике, конгах, тамбурине, спел бэк-вокал. Для записи трубы мы пригласили Ваню Васильева, который уже участвовал в студийных опытах «Зимовья». И ещё на альбоме дебютировала Даша Арбенина, моя дочь, – она записала художественный свист в одной из песен. Вадик придумал такие насыщенные аранжировки, что даже без барабанной установки это не очень похоже на акустику. Зато в музыкальном ряде можно расслышать влияние и битлов, и «Бременских музыкантов», что заложено в содержании песен. Писали мы материал на Петербургской студии грамзаписи (в просторечье – на «Мелодии»), с постоянным нашим звукорежиссёром Владимиром Носыревым. Володя в очередной раз проявил себя не только как профессионал, но и как участник творческого процесса. Продюсеры записи – Сергей Котырев и Игорь Ивченко, лейбл «Radio.Fish», наши надёжные друзья, поддержка и опора. А Саша, моя жена, сделала из одной моей детской фотографии точную и концептуальную обложку.
— Сильно ли песни будут отличаться от концертных акустических версий?
— Пока я выступаю один, сольно, конечно, будут отличаться. Уже отличаются, потому что я эти песни уже некоторое время исполняю на концертах. Но концерт – это совсем другая история, другие художественные средства там выходят на первый план: игра, сиюминутная энергетика, импровизация в контексте, вовлечённость зрителей. На концерте для меня сейчас музыкальный ряд не столь важен, есть более действенные вещи. А чтобы слушать песни в записи требуются хорошие аранжировки, здесь музыкальность выходит на первый план. Поэтому аранжированные песни – это уже группа «Зимовье Зверей», а не сольный Арбенин.
— Почему именно эти три песни вошли в макси-сингл?
— Потому что они все связаны, это не случайный подбор, а композиция из трёх песен с единой темой – это такой трибьют детству и юности, дань той самой базе, тем корням, о которых я только что говорил. Подчёркиваю, что в основе этих песен лежит не ностальгия, а благодарность тому периоду жизни, детским открытиям и приобретённому опыту души. Но корни корнями, а ствол этого песенного дерева всё-таки находится в нашем времени, а на некоторых ветвях просто растут очевидные приметы сегодняшнего дня. Это как бы взгляд на сегодняшний день через картинку будущего, какую я рисовал себе в детстве. Теперь, когда я оказался здесь и сейчас, я оглядываюсь на себя пятидесятилетней, сорокалетней, двадцатилетней давности и пытаюсь, понять, как и почему я оказался именно в таком промежуточном пункте назначения именно с такими пожитками, опытом и самоощущением.
Я хотел сначала выпустить «Троллейбус» и «Автобус» двойным синглом – они-то совсем родственные, это как бы две части одной композиции, – а «План Бэ» слать отдельным синглом. Но близкие мне люди, к чьему мнению я прислушиваюсь, говорили, что хорошо бы все три песни выпустить одним релизом. Я долго сомневался в правильности такого решения, пока песня «План Бэ» сама не подала мне знак, что она хочет быть третьей в этой компании. Дело в том, что ещё одной моей любимой в детстве пластинкой была инсценировка рассказа Александра Шарова «Тридцать три злоключения и одно чудо». Она у меня появилась уже когда я пошёл в первый класс. И я её всё время слушал дома, меня завораживала эта история, хотя она была почти не сказочная и какая-то печальная. Она по настроению скорее приближалась к «Каштанке», чем к «Бременским». Там тоже была красивая музыка, никак не обозначенная на обложке, и уже в эпоху интернета я нашёл, что это музыка существовавшего в 1970-е годы ансамбля «Рококо». Так вот, в «Плане Бэ» название этой пластинки тоже звучит, там есть прямая отсылка к этой истории! И я сам обратил на это внимание только уже во время сведения записи. Очередной момент естественного чуда подтвердил мне, что всё происходит не случайно, всё идёт по какому-то неведомому нам плану и выстраивается соответственно высшему замыслу. И таким вот образом вместо двух отдельных синглов появился один макси-сингл.
— "Троллейбус 20-й" вдохновил Вадима Курылёва на создание песни ЭП "Джонленноновский автобус", который потом появился в твоей песне «Автобус-призрак». Это так круто – перетекающее вдохновение!.. Можно ли предположить. что вы с Вадимом сонастроены и существуете в общем культурном пространстве, в общем мире?
— Мне кажется, это вообще очень нормальный и очень правильный процесс, когда авторы взаимодействуют друг с другом, ведут такой творческий диалог или даже полемизируют. Это же традиция, так было всегда – и во времена Пушкина, и в Серебряном веке, и в истории рок-музыки всегда можно найти такие переклички, взаимные мотивации, перетекающие мотивы, когда произведение одного автора становится импульсом для другого. Да и в древности такое наверняка было. И у нас тоже есть такой микромир или даже культурное пространство, в котором один провоцирует другого на создание песни или стиха. С песней про Автобус-призрак всё понятно, её я написал в ответ на песню Вадика, а вот менее очевидная история: песня «План Бэ» возникла из разговора с другим моим другом и коллегой – Кириллом Комаровым. Он меня спросил однажды, есть ли у меня план «Б»? Я задумался – и это было первым шагом к написанию песни.
— "Автобус-призрак" – это песня-сон? В ней столько удивительной музыки и слова в ней органично растворяются, она максимально целостная и гармоничная...
— Я не воспринимаю её как сон. Скорее это тоже слепок реальности, но чуть расширенный воображением. Когда я услышал песню Вадика, я подумал, что мой 20-й троллейбус вполне мог пересекаться с его джонленноновским автобусом – мы ездили по одному городу, наверняка проезжали мимо друг друга, просто никто из нас не знал об этом. И я про это стал писать. А дальше – уже упомянутая мной схема: стих сам стал выводить, выруливать опять на метафоры и обобщения. И какое-то чудо тут явно произошло, я сам был поражён, впервые спев для себя эту песню. Как будто бы ещё один автобус проехал мимо уже двух существующих, арбенинского и курылёвского, – и это оказался призрак настоящего битловского автобуса. Мне самому удивительно, что песня совсем небольшая, совсем короткая, в отличие от многих других моих песен, но при этом в ней как будто умещается вся жизнь – от детства до сегодняшнего дня. От первого до второго куплета проходят, пролетают десятилетия! И я это ощущаю физически (нет, точнее, метафизически): когда я исполняю эту песню, я не переношусь автоматически из пункта А в пункт Б, из детства в сегодняшний день, а действительно проживаю эти десятилетия, словно проезжаю, проношусь внутри них, очень быстро, но осознанно. Такую концентрацию времени в короткой песне я наблюдаю впервые, и у меня просто захватывает дух от такого неспециального «специального эффекта».
— Для меня самый щемящий момент в тексте этой песни: "а может, мне тоже податься туда же? но я не успею, здесь нет пересадки"... Часто ли тебя посещают мысли, что ты что-то не успел - и уже поздно что-то менять? Какие чувства вызывают подобные мысли?
— Есть такие мысли, да. Иногда я это очень болезненно переживаю, а иногда кажется наоборот – да и хорошо, что не сложилось так, как могло, а сложилось так, как сложилось. Я тут недавно читал «Жака-фаталиста» Дидро и ловил себя на том, что мне очень импонирует такое отношение главного героя к жизни: что ни происходит – всё к лучшему. У Дидро это, конечно, доведено до гротеска, но в принципе, в этом есть рациональное зерно. Это вообще-то совершенно нормально – сожалеть о не случившемся, об упущенном или о сделанном неправильно. Ошибки и упущенные возможности – это такая же часть меня, как и всякие победы, радости, преодоления. Без них я бы был другим, а мне нравится быть таким, каким я стал. И когда я собой доволен, я думаю, что всё в моей жизни происходило правильно и вовремя. Но когда бывают минуты или даже часы отчаяния, когда я собой недоволен – вот тогда мне кажется, что всё-таки где-то я свернул не туда, что-то сделал неправильно. И Жак-фаталист в эти мгновения оставляет меня. Но к счастью, всегда возвращается, и мы движемся с ним дальше, взирая на всё философски и с некоторой долей иронии.
— Отсутствие запасного плана – это ведь отлично? Это значит, надо сделать все возможное по намеченному плану... жизни?..
— Ты знаешь, я из тех людей, у которых всё в жизни идёт не по плану. То есть не по тому плану, который я умозрительно могу себе представить и наметить. Но, оглядываюсь, я замечаю, что за всеми событиями всё-таки наблюдается некий план, только он не мной намечен, он существует где-то помимо меня. И тут мы возвращаемся к предыдущему вопросу, точнее, ответу: ощущение этого высшего плана – это прекрасно, потому что со временем понимаешь, насколько всё правильно, наилучшим образом сложилось.
— Я помню, я знаю - ты поешь... И в этом есть трагедия опыта... Но вдруг появляется "План Бэ" - бодрая и жизнеутверждающая музыкально, горько-ироничная в тексте... Но в целом, эта песня дает возможность выдохнуть... Считаешь, это важно - дать возможность слушателю расслабиться? Принять сложное - через простое?
— Да и не только слушателю, а в первую очередь – мне самому, автору. Я начинал писать эту песню в минорной тональности, с мрачными ощущениями от происходящего. Потом отложил её, но периодически возвращался. Этот вопрос: а есть ли у тебя план Бэ? – всё время звучал во мне, съедал меня, пока я не дал на него чёткий и однозначный ответ: нет у меня такого плана. И после этого я вдруг ощутил толчок, как будто сам себя толкнул в плечо или одёрнул: да кому это надо, подумал я, ещё одну мрачную и злую песню сочинять! Их и так кругом хоть пруд пруди! И я понял, что не хочу подаваться этим иссушающим настроениям, надоело впадать в апатию, умножать упадничество и энтропию. И я решил сделать эту песню весёлой. «Ну да, – сказал кто-то из моих зрителей, – это типа как комедии Чехова!» В этом есть, конечно, доля правды, настоящего веселья не получилось, но во всяком случае, песня стала бодрой и не озлобленной. Я посмотрел на ту же картину чуть-чуть с другого ракурса и лично мне это сильно помогло. Констатация превратилась в высказывание.
— Вообще, веришь ли ты в своего слушателя? Что он способен читать между строк, чувствовать автора, сопереживать по-настоящему?
— Верю и чувствую обратную связь. Но не столько даже на словах («Я вырос на ваших песнях!»), сколько на жизненных наблюдениях за изменениями во мне самом и в созданных мной произведениях. Постараюсь объяснить. Мне, может быть, до сих пор интересно заниматься творчеством, потому что я ощущаю не просто востребованность, а действенное участие моих слушателей в формировании песен (и других произведений тоже). Я даю публике песню ещё как бы не до конца сотворённую, а они своим чутким вниманием продолжают её творить. Ведь хороший слушатель – а у меня таких большинство – он не только способен понимать то, что сказал автор, но и может наполнять сказанное своими смыслами, дополнять и расширять авторское высказывание. Произведение всегда больше, чем автор, и разные люди улавливают как бы разные оттенки спектра авторского высказывания, в том числе и те, которые сам автор не заметил, не воспринял. Я просто пропустил через себя нечто большее и высшее, но я всего лишь человек и я тоже не воспринимаю всего спектра произведения, я вижу тоже только то, что доступно моим органам восприятия. Таким образом без слушателя (зрителя, читателя) произведение не может развернуться в полную свою силу и в полный свой смысл; он, слушатель, его наполняет своим вниманием, пониманием. Я вижу, как песни со временем изменяются, становятся глубже, многограннее – это потому, что они наполняются слушательским восприятием, созревают и начинают бродить. Внешне в них ничего не меняется – те же слова, та же мелодия, – но меняется градус, крепость этих слов и нот, химический состав становится иным. Песня закаляется.
— Доволен ли ты результатом записи? Когда ждать релиз? И что же будет дальше?..)
— Я никогда не бываю полностью доволен результатом. Я недавно, сочиняя новую песню, поймал себя на ощущении: вот сейчас, когда я придумал эту вещь, она звучит у меня в голове в своём идеальном виде, в наилучшей аранжировке, с наилучшей подачей. Именно в момент рождения я слышу её эталонную версию. И в этот момент я по-настоящему доволен – и песней, и собой, автором. Я счастлив, я тихо ликую. В одиночку, конечно, потому что никто в голову ко мне в этом момент забраться не может. Дальше начинается работа по извлечению этой композиции из головы во внешний мир – и с этого момента она начинает… не то чтобы ухудшаться, но – меняться, обтёсываться, адаптироваться под реальность мира. Возможно, она даже становится лучше в итоге – но не для меня, а для слушателей. Я же каждый раз переживаю разочарование – я ведь слышал лучшее её исполнение! За многие годы участия в этом процессе я научился не сильно расстраиваться, я смирился с тем, что музыканты и слушатели воспринимают мои песни иначе, чем я сам, и есть зазор в этих разных взглядах, который не только допустим, но даже необходим. Я принял эти правила игры. И всё равно каждый раз я внутренне как бы сожалею о том, что идеальное, высшее звучание невозможно повторить здесь, в этом нашем материальном мире. Сожалею об идеальном. И это всегда – боль. Должно пройти время, чтобы я принял песню уже в таком вот зафиксированном студийном виде и не вспоминал каждый раз с сожалением тот восторг, что я испытал при её «первом прослушивании». Чтобы не сравнивал. Поэтому я свои альбомы редко слушаю, особенно ранние, это для меня очень болезненный процесс. Предпочитаю сталкиваться с песнями на концертах, при непосредственном исполнении они мне кажутся более живыми сущностями, хоть и не такими стройными, как на записях, но более цельными. Скажем так – не фильтрованными и не культивированными. Так что, о «доволен» речь не идёт, в лучшем случае – «удовлетворён». Понимаю, что вся команда сделала максимум, поработала в полную силу. Песням дано всё необходимое, чтобы они начали самостоятельную жизнь. Остальное проясниться со временем.
