Нашёлся-таки щелкопёр и бумагомарака, как сказал бы Городничий, о Хлестакове, пишущем виртуальному Тряпичкину несколько измышлений о новом произведении Валерия Фокина, отличаемого пульсирующим нервом в сценических версиях классики, особенно в последнее время. Совсем недавно мастер вернулся к документальному жанру и поставил спектакль о Мейерхольде с Владимиром Кошевым, а теперь — с Александром Баргманом в главной роли. Ранее мы писали, и некоторые приятные отсылки для доцентов РГИСИ классического «Ревизора» Всеволода Эмильевича присутствуют. Правда, кто заметит надетую на голову шляпную коробку и поймёт? Концовки же разные: у доктора Дапертутто на «немой сцене» стояли до скончания века манекены, у Фокина... об этом ниже.
Вообще это четвёртая за режиссёрскую историю Фокина версия, в которой мастер выразил полную усталость и молчаливое согласие с удушьем. Объявление о невыносимости в наше время — уже неплохой выход.
«Ревизор с продолжением» ставился не сразу с «продолжением». То есть, 19 апреля 1836 года игралась наиболее аутентичная версия гоголевского текста. Полная версия, классическая, пришла в 1842, а после 1842 комедию стали играть с неким морализаторским наполнением, где приходит живой, настоящий ревизор и всех наказывает, берёт в жёны дочку Городничего. Видимо, фраза Николая I воспринималась дирекцией слишком буквально. Гоголь же не был доволен ни одной петербургской версией, рисовал «немую сцену», писал указания для «господ-артистов», но всё равно был недоволен, что не восприняли метафорическое грехопадение околоточных чиновников. Поэтому перестал ходить, уверовал в Бога и уехал в Италию (не в Баден-Баден, как Тургенев), писать «русскую Одиссею».
В академическом театре идёт первый за долгое время академический спектакль. Без «закидонов» Рощина, без пластики древнегреческих богов Терзопулуса. Точно в конце говорят, что постановка достойна Малого театра со всеми «сударынями-тударынями». Смысл высказывания заключается в его отсутствии. Делать плохо, чтобы понять, насколько пусто мы играем в имитацию. Для передачи смысла классический вид рецензии точно не подойдёт, она попросту получится ругательной: актёры наигрывают почти всё, невнятно, открыточно, как с учебника до начала времён. Режиссёрская позиция вышла куда-то покурить на восемь или семнадцать лет — и до, и во время обсуждения общественностью. Спектакль-декорация, красивая виньеточка и фестончик на рукаве чиновничьей рубашечки. И правда, после премьерного дня, когда многие играли не просто не по Станиславскому, а, кажется, правда вернулись в гоголевские времена, где норма — пробалтывать текст академично, подбегать к прикреплённой будочке суфлёра, чтобы подсказали, как реагировать: «А, мне сейчас устать?». С таким кивочком в сторону портрета классика на стене в голове вертелось: «Да не может быть, чтобы так плохо. Сейчас во втором акте дадут». И-таки дали.
Эффект узнавания публикой комических ситуаций произойдёт к развязке. Всё это время благодарные зрители наслаждались истеблишментом, восторженно наблюдали за Пиотровским и Могучим в Царской ложе (неплохая компания, чтобы перед началом второго акта спеть артистам гимн Российской империи, обращаясь в зал). Узнаваемо смеялись над тем, над чем скелеты под тысячевековой пылью не засмеются, даже когда обладали лицевыми связками. Сыграно попросту не смешно. Юмор узнавания и одобрительных хлопках на якобы острых моментах — то, как Фокин ловит нас за нос, мы — коллективный Городничий, «дурака ему, старому подлецу». Насмешка именно в хирургически точном следовании, реконструкции не-Мейерхольда. К слову, режиссёра как раз в 1836 году не было, вот и в 2026 году эдаким Хлестаковым Валерий Фокин сбежал от нас, ускользнул в свой мир творчества, оставив небольшой намёк в «продолжении». Не спектакль, а письмо другу-душе Тряпичкину от Хлестакова в самом концептуальном смысле слова.
Читайте также
Золотые ракушки вместо рампы по обе стороны театрально разграничивают сцену и зрительный зал. Единственное связующее звено — навечно замолчавшая будка суфлёра. Пространство спектакля, пусть это не смутит при просмотре, повсеместно ритуалистично. Театр, каким вы себе его представляете. Неспешно потухают электрифицированные свечи и люстра. За стилизацию под имперский-имперский театр отвечал Алексей Трегубов, чья проработка мебели, кушеток и портретов в большинстве случаев — просто нарисованные аляповатые задники. Условность во всём, от пёстрых, попугайски-вырвиглазных тканей сюртуков до чинного Главного штаба и александрийского столпа в Александринском театре. Гиперболизированная реконструкция проявляется и в гриме Ксении Малкиной: сливовидные носы, причёски с накрученными кудрями, букли и бакенбарды как со съёмочной площадки фильма-спектакля Петрова или Гайдая. Актёрам нет пространства для проявления себя, большинство чиновников каноничны, но сливаются, «подыгрывают», не играя.
Гоголевская «читка» Сергея Паршина значительно отличается от образца 2002 года, где Сквозник-Дмухановский — уставший от своей участи грешник, образец безличия рандомного управляющего городом. В 2026 — неправдоподобно напыщенный, почти сказочный, не вызывающий индивидуальных ассоциаций. Его прелесть в том и заключается — полная безликость; Папанов или Лавров с их чрезмерной индивидуальностью для сравнения не подошли бы. Сергей Мардарь очаровательно ему подыгрывает, карикатурный и противный Земляника. Бобчинский и Добчинский (Иван Ефремов и Владимир Минахин) похожи больше на разделённых сиамских близнецов, на раздвоение. Чиновники аутентичны, и в этом главная проблема и, собственно, цель Валерия Фокина — оторванность от реальности, невсамделишность и изящная окантовка пустоты. Осталась небольшая отсылка на 2002, где Городничий снова со шляпной коробкой на голове, а затем один из Петров Иванычей выбивает дверь и висит на косяке.
Жизневский рассыпается Хлестаковым перед зрителем, это не образ химеры, совести и «чёрта» одновременно, каким его делал Алексей Девотченко. Напомаженный, изнеженный, утрированный со всех сторон, кузнечик в порванном носке. Утрированная пластика, поставленная Игорем Качаевым, обнажает неудобство актёра, ему как будто самому тяжело после главной роли в «Вороне» играть кем-то пережёванное пирожное из кондитерской «Север» за углом от Александринки. Лорнет ему в наследство от гайдаевского Мигицко в «Инкогнито из Петербурга». Истеричность, орудование тростью как саблей делает из Хлестакова пустого франта, без драматического сочувствия, какое хотел вызвать Гоголь в сцене с враньём. Хлестаков сам себе верит, это не драматическая мечта человека, не выдержавшего петербургский образ жизни, утопленного в лени и разврате. Потому снова напоминающий Льва Толстого слуга Осип (Игорь Волков) как будто высмеивает самого Жизневского, а не мнимого ревизора. Потрясающая естественность Осипа, выезжающего с декорацией на кровати, показывает высший класс актёрской игры, есть рамки или их нет. Волков приятно циничен, с прищуром и усталостью заправского комика он поучает Жизневского, не намекая, а нажимая, что пора бы и честь знать. Всесилие хама, обывателя, дирижирующего чиновниками. Хлестаков сам верит в сакральность своей власти, мирно укрываясь медвежьей шкурой. «Ваше преосиятельство» — бесхарактерное, бесцветное, как и те, кто посудят о спектакле; сам Общественный совет по культуре не побоится пригласить актёра Жизневского в магистратуру, на драматургию.
Несколько странных, искажающих цветочную вселенную моментов, всё же заставляют насторожиться. Драка Анны Андреевны и Марьи Антоновны в шкафу и кликушеский смех служанки Авдотьи (недавно присоединившаяся к труппе талантливая Елизавета Фурманова), а ещё зачем-то мать городничихи (Ирина Лепешникова). Эта пара будто бы зрители — мы, сидящие в зале, смеёмся и хлопаем вообще не туда. Думаем, это акцент, сатира, добродушное «ха-ха» узнавания, но нет. Это мрак, пустота и поделка, исковёрканная нарочно. Они почти не заметны, но реакции то отвлекают, то внезапно смешат при странных танцах коллектива «Ленинградские синьоры» и «Соловья» Алябьева в исполнении трёх девушек (Анастасия Гребенчук, Мария Медведева, Анна Величко) и одной свистульки. Маленький жандарм (Дарья Клименко) как бы управляет процессом, он и Пушкин, и предвестник большого Жандарма (Владимир Лисецкий / Евгений Капитонов).
Бутафорство в музыкальном оформлении также повсеместно. Оркестр из десяти человек нужен затем, чтобы изобразить топот копыт и аккомпанировать страннейшим «сквозным» номерам, нужным лишь затем, чтобы поменять обстановку на сцене — для державности и порядку. Фрагменты произведений: М. И. Глинки, Дж. Россини, из гимна «Боже, царя храни!» (А. Ф. Львов, В. А. Жуковский), а также из «Цыганской песни» (А. Н. Верстовский, А. С. Пушкин) вызывают одно недоумение.
Помучать описанием осталось немного, автор рецензии же сидел в приятном изнеможении три с половиной часа ради: оживлённо, а не как почти всегда на российской сцене, проходят сцены со взятками Хлестакову; Гибнер (Сергей Еликов) с его выдуманным немецким и ненастоящим котом выглядит как своеобразный «привет» Девотченко (прошлому Хлестакову, в 2002-м). Вновь отличается Земляника (Сергей Мардарь), по традиции из ермолочки вытаскивает нужную сумму, хихикает и извивается. Тонкость Ляпкина-Тяпкина (Степан Балакшин) улетучилась, перед нами судья-солдафон, безразличный, только на словах «вольтерьянец» и неверующий.
Триумф городничего Сквозника-Дмухановского с его фальшивой песенкой, чихом, на который по готовности хором отвечают «здравия желаем!» — апофеоз провинциальной гордости, жлобства. «Немую сцену» пересказывать нечего. Ровно одна схематическая минута, до ста сердечных ударов в минуту. Открываем гоголевскую схему, достаём двойные листочки.
Три часа стоило смотреть ради внезапного обсуждения Общественным советом. Чиновник, очень известный, с аллюзией на политического идеолога Владислава Суркова (он же Натан Дубовицкий), предполагаемого автора романа «Ноль» в «Русском пионере», отсылает к биографии самого Фокина, когда один из министров предположил, что его спектакль о «гласности» всё же о любви. А как без любви можно было поставить копию Малого театра? Обсуждение даже не карикатурное, не партийное. Это вариация диалогов ещё одной не очень известной широкому читателю пьесы Гоголя — «Театрального разъезда»: отзывов зрителей, подслушанных автором. Искусствовед Клюковка Галина Прокопьевна (Янина Лакоба), уничтожающая остальные работы Фокина в речи по бумажке, с истерическим смехом, подколами в сторону Жизневского и его сезонов «Майора Грома», как он там «наиграл». Мол, с таким послужным списком судить великую классику не вашего ума дело. Отказ от «мейерхольдовщины», от концептуальности и всякой оригинальности противопоставлен изначальной идее: Хлестаков должен был осовремениваться с каждой сценой. Кризис постдраматического жанра замечает и маститый театральный критик Валерия Владимировна (Мария Кузнецова).
Недовольство юной Елизаветы Фурмановой «игрой в музей» оценивается как недостаток образования. В твои лета не должно сметь своё суждение иметь, девочка, иди поучись. Не вашего ума дела, кому в этот раз досталось пьеской, мы поспорим потом. Обязательно вам нужна какая-то фига в кармане, чтобы на спектакль ходили? Приближение к реалиям, ответ на уличные споры толпы? Разница между имитацией и фальшивкой, переделать персонажей и костюмы — совсем не однобокие мысли Общественного совета. Театр обязан заниматься критикой, быть с народом или всё-таки пригласить проверенного Богомолова с умеренной критикой буржуа с «большой Бронной» (теперь просто Бронной), школу-студию МХАТ же ему не дали? Разговоры в «продолжении» по меткости можно назвать театральной версией «Дурака» Юрия Быкова: чиновники-ректоры-директоры выражаются почти без карикатуры, узнаваемый типаж и честная жёсткость к «придумкам» и причудам «нашего дорогого Валерия Владимировича».
«Хорошо, что Фокин тебя не слышит», — говорит им всем городничий-Паршин. Кстати, в организации обсуждения принимает участие реальный экскурсовод Александринского, Вероника Мезенцева, как координатор и модератор. Из зала задают вопрос — зритель уходит. Самое смешное, что некоторых зрителей «продолжение» подловило, и третий ярус уверовал в чиновническую тягомотину, потому быстренько сдулся к концу. «Ревизор» — длинная экспозиция, чтобы нам в полчаса объяснили удушье, невозможность творить в обстоятельствах тотального вмешательства.
Хотите «Ревизора»? Будет вам «Ревизор». Бесполезный, какой есть у всех, не рождающий откровение и эмоцию греховности. Сделать так плохо, не расписываясь в беспомощности, а гордо нахалтурить с точки зрения современного театра, продвинувшегося до того же Юрия Бутусова, где «Р» заканчивается сумасшедшей тройкой на пути к закапыванию Хлестакова-Райкина. В общем, всем досталось, а режиссёру больше всех. И тогда становится ясно: спектакль — не про Гоголя. Он про невозможность театра сегодня. Про усталость, про зависимость, про попытку высказаться через отказ от высказывания.
«Ревизор с продолжением» — неслучившаяся петербургская мечта, обида за свою несвободу, спектакль о непонятной любви к невыносимому, о невозможности убежать и о борьбе с ветряными мельницами. Мадригальные блёстки превратились в маргинальные, в нищету изящества, из которой давно высосана жизнь официозом и сентенциями людей, не имеющих на это ни права, ни способностей. «Надменные потомки» ответили издевательски, и Валерию Владимировичу точно за это слава — за то, что он не может притворяться и не подвергать критике, даже если ставит postcard от театрального мира, чтобы коллеги похвалились им в Китае и прочих дружественных странах.
Фото взяты с официального сайта Александринского театра
Понравился материал? Подпишитесь на нас в VK и Яндекс.Дзен.
