На основной сцене МДТ прошла последняя за театральный сезон масштабная и ожидаемая премьера. Лев Додин, спустя почти год подготовки, выпустил с Молодой студией новое сочинение — «На дне» по пьесе Горького. «Субкультура» посмотрела для вас спектакль о театре человеческой жизни и узнала, почему обетованная земля — это не к нам и почему не делать зло в наше время почти что сродни добру.
Не хватит ни компьютера (приказавшего долго жить перед премьерой), ни телефона, чтобы объяснить тончайшую работу с материалом в МДТ. Давно из одиозных тг-каналов, близких к театральной верхушке, шли вести и намёки о том, что четвёртый спектакль с Молодой студией случится на основе «картин из жизни» горьковских босяков. В конце зимы получаю сообщение от знакомого:
«Короче, еду сейчас в метро, и у рыжей девушки вместе с цветами бумажки с текстом. На первой странице — “НА ДНЕ. СОЧИНЕНИЕ ЛЬВА ДОДИНА”».
Премьера сама как-то подбиралась, тайно настаиваясь. Спойлер оказался своевременным, совсем не меланхоличным, как в «Александринке», — мощный материал. Из текста режиссёр убрал громоздкость двух актов, бытовую поножовщину и другие драматургические изыски.
Излишние детали повествования в рецензии совсем не случайны. Ровно как и то, что Додин переименовал Луку. Известна история, как Толстой, прослушав первую версию пьесы «Ночлежка», скривился в отвращении к тем, кто валяется в кустах пьяным. Собственно, осерчал Горький и вписал лукавого странника. Совпадение № 2: в день премьеры в плейлистах попались стихи Анны Ахматовой в исполнении Светланы Крючковой. «Не с теми я, кто бросил землю», — надменно заговорила в побитые наушники Светлана Николаевна. И дорога странника темна.
В один присест, за полтора часа, зритель оказывается в чистилище, на что намекает щель между стенами железных ангаров. Вновь гениальная сценография Александра Боровского как бы продолжает проржавленность и антиутопичность отдалённых материков Тихого океана, «Повелителя мух» — об унижении и самоутверждении Ральфа, Хрюши и Джека. Версия 1986 года, как говорит Татьяна Москвина, погружала зрителя в чёрное мистическое действо с ораторией Шнитке в исполнении Ларисы Долиной. На обломках, на костях самолёта во второй, тоже в один акт, редакции 2009 года играли также молодые артисты: Данила Козловский, Станислав Никольский, Александр Быковский. Камерность, отсутствие пауз и строгий диктат голдинговского текста.
Горький «посерьёзнел», ушли русские прибауточки и слезливость. История не о падших людях начала века — скорее, его первой четверти. О реальности, которую мы пытаемся ловить в далёком отголоске, осознать, что с нами случилось и куда дальше.
Не искать «обетованную землю», а действовать, исходя из понимания глубокой природы человеческого греха. Герои брошенной земли переживают не мирное загнивание на контрасте, где социальные роли шулеров и воров, жалких «алкашей-шикиревичей» условны, как в версии Никиты Кобелева. Жёсткость расчеловечивания, обрывочные имена, клички и фамилии. По старой поговорке, в Третьей мировой войне или в ядерном апокалипсисе выживут тараканы. Вот и заросшие щетиной, совсем юные герои додинского спектакля как бы из бункера, играющие, как Катерина Ивановна Мармеладова на паперти, убегающие в давящее пространство выпуклой ночлежки с громкими, по-коммунальному, хлопаньями дверей и одного окна. Их реплики — харканьё кровью времени. Предельный реализм в приглушённом тёплом охристом свете Дамира Исмагилова, где у каждого свой световой рисунок, предельно изменяемый — от монолога Гамлета до громовых раскатов. Аскетичность во всём, простота и наглядность зелёно-красных одеял из советского туберкулёзного диспансера.
Избавимся от пересказа: рецензий о «На дне» столько же, может быть, сколько и режиссёрских версий, начиная со Станиславского, когда гастроли Художественно-общедоступного театра в Петербурге в 1902–1903 годах чуть не закончились гражданской манифестацией. Каждый персонаж — сплошной праздник актёрского существования и, как сказал бы Лев Абрамович, «проба» серьёзного потенциала.
У исполнителей во многом во главе пьесы актёрское начало, надежда поиграть несколько жизней и почувствовать себя актёром или Актёром, который в конце и вешается от невозможности играть в жизнь. Искренняя нелюбовь к каменному колоссу на станции метро «Горьковская» и его творчеству меняется благодаря тому, как произносят слова студийцы. Больше понятно, почему «человек — это звучит гордо» превращается во «всё позволено» — ницшеанское содержимое пьесы. Бормотания, хрип, крики, нежный голосок бывшего барина и уклончивость странника, гордость и предубеждения женщин. Уже не «московский», а петербургский хор, исполняющий романс Дельвига о несбыточности, но не безысходной.
Пёстрая серость жизни ночлежников прерывается почти мистической фигурой. Ещё пару минут назад, пока все — от Ники Стрижак до Сергея Женовача — рассаживались в партере, игра началась. Флегматичные, в обносках и длинных пальто, застиранных кофтах от Светланы Ежовой, устало лежат. Настя (Анастасия Рождественская) с растёкшейся от переживаний и непростой работы тушью читает книжку, кто-то греет руки о кружку кипятка. Ощущение лепрозория. Додин постепенно вводит диалоги героев — они больше перекрикиваются до тех пор, пока из окна не выглядывает Васька Пепел (Алексей Тезиков).
Вор должен сидеть в тюрьме, но что будет, если сам вор хрипит голосом Высоцкого в «Место встречи изменить нельзя»? Хозяин жизни, любимец женщин в широкополой шляпе и вельветовой куртке создаёт одну из самых больных точек спектакля — унижение человеческого достоинства. Барон (Виктор Яковенко), этакий корнет Васильчиков, слабо задаёт вопрос о том, как можно заставить встать на четвереньки. Гордость пропита, окно захлопывается, и его реплика без пауз: «Буду, буду, буду!» — и лай выбивают из экспозиции. Смотреть почти невыносимо на неумолимую правду в силе. Поунижайся — через пару минут мы пойдём вместе выпивать, но я так хочу.
Впервые Странник — не хитрый старичок, а интеллигент в цилиндре и в свитере Данилы Багрова. Доброе утро, последний герой. Герой Ярослава Васильева в кругленьких очках, почти всегда не в действии, а в наблюдении, — театральный сын Сергея Курышева, доктора Рагина в «Палате» и гонимого доктора Стокмана из «Врага народа». С оглядкой на Дракулу в исполнении Гэри Олдмана.
Совсем понятно, почему образ доброжелательного дедушки теперь пограничный — между временем и землями, такой внутренний эмигрант, проявляющий себя к первой попытке убийства Костылёва. Демоническая фигура, то исчезающая, то появляющаяся. Из проёма внезапно Пепел появляется со Странником вместо Костыля, а обратная версия их диалога о Боге напоминает «Груз 200» и разговоры о «вечном городе солнца».
Странник исчезает в темноте под звуки грома. Мефистофель, жалостью которого сгоняют всех в могилу. Он-то и ставит главный вопрос: зачем нужна правда? И два раза точно повторяются слова о том, что иногда через ложь человека видно лучше. Интеллигент, знающий, что будет дальше, но не могущий ничего предотвратить. Разве вдохновить, побудить на короткий срок «Элегией» о непригодившихся миру людях, подарить ненадолго ощущение любви за человеческое естество тем, у кого душа спит, в потёмках мучается. Вместо привычного Сатина больше взаимодействия на сцене с персонажем Михаила Батуева — Актёром, забывшим любимый монолог. Некстати вспоминает, читает под смешки. Резонируют прочитанный монолог Гамлета и напевание элегии Дельвига — с сожалением, что без человека другой не может поверить, взять силы. Дело не во лжи, а в глубокой психологической переработке. Человек отвергает из себя культуру, наказывает за «водочку». Странника не слушают потому, что мяли его много и намнут ещё больше. Здесь не «обетованная земля» и не белый кафель. Злокачественные люди безобразят молчаливого наблюдателя. Эффект исчезает, как после выхода из театра у большинства людей: что-то важное понял, но без поддержки, подпитки всё приходит к распитию и к примитивным чёрно-белым реакциям.
Первобытность эта воплощена и в на первый взгляд «приличных» людях. Совсем замечательный по свободе квартальный Абрам (Данил Кулик) с его почти современной полицейской формой и даже расположением таза, переваливанием корпуса назад, зычным голосом. Прогуляйтесь по дорожной магистрали — таких через столб с полосатой палочкой. Визжащий в воздухе Барон с заломанными руками тоже вызывает определённое узнавание. Закон Абрашки работает до тех пор, пока он в выигрыше. Потому он так не любит Странника, всем видом показывает, что вот-вот его маленький мирок, где стучат за сигареты и легче, по русской традиции, рассуждать столько времени, сколько можно потратить на решение дела. Далее он наденет свою кепочку и отберёт последнее, унижая напоследок Бубна (Денис Ищенко), самого тихого, но органичного.
Ещё один первоклассный по находке персонаж — Костыль Степана Абрамова… простите за каламбур, с костылём, тростью. Кажется, ему добавили роста ходулями, либо неловкость калеки сыграна максимально натурально. Он — заправский гангстер и гражданин Кейн в этой ночлежке, но немного скомкан в сцене с Пеплом, уходит просто так, в никуда. Его жена (Инесса Серенко) в огромных сапогах, крышующая под каблуком местных, напоминает уставшую жену криминального авторитета. Вряд ли она любит Пепла — скорее женщина, желающая покончить с прошлым и уехать куда-нибудь туда, на Мальдивы, где не спросят, откуда у неё столько денег и почему они ценой чужих окровавленных рук. Сестра Наташка (Софья Запорожская) тоже совсем не любит, не успевает полюбить Пепла, как её выносят с перемотанными от кипятка ногами.
Главную правду из общения со Странником доверяется сказать Насте (Анастасия Рождественская). Ей, у которой самое красивое — это пошлые лаковые туфли, спрятанные под ведро. Не обижать, поддержать — тоже поступок в мире, где зло и насмешки. Ну лжёт она об Эвардах и прочих англичанах — кому какая разница, если ей хоть немного хорошо, если это помогает прожить и без того сложную жизнь проститутки? В Сибирь надо по своей воле идти, да хоть на край света, лишь бы не жить вот так. Она словно просыпается, с глаз сходит пелена: как она вообще так раньше жила? И её душу накрывает ненависть даже к непонятным чувствам к Барону — то унижающему её, то целующему. Пасы руками, хулиганство Анастасии Рождественской, потёкшая тушь — сплошная радость.
Двойничество Сатина и Луки, человека правды и человека сочувствия, ясно проведено. Михаил Тараторкин пепелит взглядом зал, монолог «Человек — это звучит гордо» не проболтан, как у Евстигнеева, а сказан в пустоту. Перед пустотой человек звучит гордо. Ранее они хором совпали в одном: «А люди недовольны». Нет никаких сторон на этой войне за человеческие жизни и умы. Есть усталость и бесконечный мрак глаз Сатина.
В последней сцене ночлежники оказываются на паперти мира, на поминках по старой идее гуманизма, всечеловечности, провожая Актёра в места слишком отдалённые. Выпивают, не чокаясь, и поют как бы на память о Страннике «Элегию». Не поконченные люди, как часто ставят «На дне», а с любовью, внутренним развитием сполна и своим микроклиматом. Они пропитались чужими соками, и им нужна ложь, чтобы так же жалко проживать, мрачно хороня себя, — и остаётся угореть уже навсегда… Без Странника, волшебника и, пускай, лгуна, без искусства не прожить, не поверить в себя.
Додин каждый раз действует на нас, как кислота на старые грязные монеты из карманов вора, — как и должно быть в театре. Убрать из души ржавчину, вспомнить о близких и уже совсем далёких, за пределами допустимого — за этим нужно идти на премьеру студийцев в МДТ. За вечным исследованием человеческой правды. Завершим гаданием на разборе «Вишнёвого сада» старшим поколением артистов МДТ. Лев Абрамович говорит: «Как жалко отсюда уезжать!» — «Как замечательно, что мы уезжаем отсюда». И это вечная дилемма покинутых самим Богом.
За сценой ещё долго доносились крики ликования. Не испортили песню.
Фото взяты с официального сайта МДТ
Понравился материал? Подпишитесь на нас в VK и Яндекс.Дзен.
