На петербургских сценах слишком много счастья. Или счастьев. Вот Лиза Дороничева восстановила на Основной сцене БДТ им. Г. А. Товстоногова «Счастье» Андрея Могучего. И совсем противоположная одноимённому фильму Алексея Балабанова, но гораздо более близкая пьесе Сэмюэля Беккета новая работа Дмитрия Волкострелова. Сухоруков не кладёт босые ноги на одну из важнейших актрис додинского театра — Анжелику Неволину. Ранее мы уже писали о её монологичном высказывании в спектакле «Двадцать четыре часа из жизни женщины» по новелле Стефана Цвейга.
До тех пор, пока один из великих профессоров театроведения не скажет своё слово в «ПТЖ», писать о втором спектакле Дмитрия Волкострелова (первый — «Горький аэропорт») на сцене МДТ даже странно... Впрочем, всё на этой земле странно, как говорит стоящая по грудь в земле главная героиня Винни (Ирина Тычинина).
«Нет, нет», — лукаво улыбнётся автор рецензии вслед за Винни и всё же напишет.
Минималистичный второй спектакль на Малой сцене МДТ оставляет вовсе не балабановскую бесконечность, а миг жизненного цикла. Каждый божий день счастливый, когда в мире больше нет счастья. В прошлом осталась личная и общественная жизнь, и Винни (Ирина Тычинина) остаётся удивляться и привязываться к любому поводу поговорить с мужем. Сценография устроена так, что мы практически не видим Вилли — мужа-архетипа, обречённого вечно читать газету. Слышим лишь возню и изредка членораздельные звуки и слова. На фоне — луг, будто взятый из старенькой заставки Windows, а Винни, одному Вилли известно почему, скована землёй. Но кто же сейчас не ждёт перемен, что Бог или хотя бы муж повернётся к лесу задом, а к нам — передом?
Вещи и люди нас окружают, и эти, и те. Как по заветам бродского «Натюрморта», Винни наполовину живёт под землёй, в темноте. Достаёт по очереди эликсир для здоровья и настроения, щётку, шляпку, кидается зонтиком в малообщительного Вилли. Впрочем, сегодня, при зрителях, пара слов всё же доходит. Редко Бог говорит с человеком так же, как муж с Винни. Первые и последние люди на земле, Адам и Ева — выберите христианскую аналогию, какая вам нравится. Оставим, всё же, концептуальное осмысление театроведам.
Читайте также
Ежедневный ритуал давно прожитой жизни с сумкой — символом прошлого, когда-то нормального. С энтузиазмом героиня Тычининой рассказывает о привычной рутине. Очаровательное сумасбродство, иногда даже кривляние, этой эксцентричной, видимо, англичанке к лицу. Ещё одни бесконечные двадцать четыре часа из жизни женщины. Важно разве что не так часто вспоминать, зачем ей вспомогательная сумка, где зубная паста почти кончилась, как и её функционал. Остаётся душещипательная шкатулочка со старой мелодией. Старая песенка, культура и театр как последняя возможность соития с миром, мужем, Создателем и самой собой.
Непрекращаемый поток речи, попытки выкрикнуть слова, давно лежащие в копилке памяти, прерывает дивная музыка из того времени, где остались первый поцелуй с «пшеничными усами» и восхищение Вилли её «золотыми волосами». Несмотря ни на какой потерянный рай, героиня хочет, чтобы муж отвечал, а не читал газету, и чтобы мы увидели хоть что-то кроме забавного канотье на его голове. В душе Винни живёт разрыв между ожиданием смерти этого Бога-отца и желанием соединиться с ним навсегда — под землёй или на лугах рабочего стола компьютера. В каком-то смысле и луг может быть рабочим столом Господа. Не так важно.
Сколько лет она берёт в руки зубную щётку? Неужели всё это время не присматривалась к ручке? И в этом первая и последняя тайна бытия: какие щетинки ежедневно стирают её эмаль? Истину старой вещи старые глаза уже не видят. Через очки и лупу она узнаёт ненужную ей информацию. Щетина борова. Но она даже не знает, кто этот боров! Жизнь свиноматки она себе «представляет», и абсурдную беккетовскую тайну помогает познать муж. Александра Кошкарёва мы почти не видим: изредка он вылезает из норы, совершая какие-то гадости за огромным куском (выжженной?) земли. То рассматривает скабрёзные открытки, то повторяет один и тот же заголовок из передовицы «Gallup Pollsters» — требуется способный молодой человек. Может быть, Спаситель или сын, продолжатель их с Винни рода. Беккетовский оптимистический курьёз ложится на нашу почву без излишнего пошлого эстетизма. Скабрёзные монологи Винни, её репризы — скрытое послание о бесконечности одиночества, о подготовке к забвению. Будь то «муравьи с яйцами» или постоянное обращение к семейству Шоу (или всё-таки Лукер? Она сама не уверена), — оммаж среднестатистическим зрителям и, возможно, самим Винни и Вилли.
— Почему она в земле? На ней есть нижнее бельё? Спроси!
— Стыдно. Да отпусти ты, ради Бога, мою руку.
Волкострелов любит своих героев, и видно, насколько Винни комфортно в земле, в сложившейся судьбе, как она становится чуть ли не говорящим баобабом в этой пустыне смыслов. Не без иронии режиссёр вставляет цитаты из Мильтона, Шекспира, Грэя, Хайяма, Китса и Йейтса, Аристотеля и Вулф. Роберт Браунинг рифмуется с пистолетом — последним возможным выходом, пока всё ещё остаются свободными руки.
Всё смешалось в голове у Винни, и Ирина Тычинина показывает, как старые истины давно забыты и перевраны так, как удобно для красного словца и самой жизни. На экране раз за разом появляются цитаты, героиня их перевирает и иногда делает это даже убедительнее оригинала либо продолжает собственными вариантами концовок. Пёстро разбросаны вопросы, на которые вряд ли можно ответить себе честно:
«Я была когда-нибудь любима? Была ли я достойна любви?»
Между первым и вторым актом — небольшой перерыв. Очень даже в духе Беккета пространство занимают столики с шампанским — как бы последний праздник перед продажей «Вишнёвого сада» и катастрофой за глухими окнами.
Героиню тянет к земле во всех смыслах, и почва её рассуждений перекрыта: невозможно дотянуться до заветного Браунинга. Тело исчезло, остаётся голова, по привычке вспоминающая, «как раньше говорили». Почва и судьба дышат едва заметно, задник посерел, и пронзительный неприятный звонок обозначает смену дня другим. Впрочем, ничего нового не происходит. Коридоры сознания и чертоги разума, иногда отвлекающее от мыслей шуршание. Вилли пропал (или вознёсся из своей пещеры?). Но куда бы он ни исчез, у героини Тычининой остаётся надежда на вечное возвращение. Ни застрелиться, ни помолиться, но связь остаётся навсегда. Винни пытается отвлечься; кукольно-безумная, она рассказывает историю о девочке Милдред и крысе, заранее зная, что так же на пропавшие в недрах земли ноги прыгнет смерть и куда-то утащит.
И самое пронзительное — последнее театрализованное, ритуальное действо в смокинге. Смерть. Перед сценой расставляют стулья.
Сколько же раз Бог смотрел на то, как его любимый человек умирает? Жестокий закон природы не нарушить, и в мире человеков Вилли бессилен. Он протягивает руки, и уставшая надеяться Винни поднимает его на смех.
«Вин», — вслед за зовом Александра Кошкарёва, бессильно упавшего перед непомерным куском земли, песенка героини Ирины Тычининой спета. Шкатулку не достать, но последние движения клеточек памяти уносят видимый и невидимый мир в темноту, оставляя зрителя с последним живительным глотком. Явь и сон. Смущение.
Как раньше говорили, «Счастливые дни» оставляют чувство резкого завершения, неожиданного, как сама жизнь. Красота души для заложников системы. Гаснет свет, оставляя нас наедине с одиночеством, где никто не поможет и не придёт, в мире, где ницшеанский Бог пережил своего ангела-хранителя, но будто бы очень и очень устал нас любить...
Фото взяты с официального сайта МДТ
Понравился материал? Подпишитесь на нас в VK и Яндекс.Дзен.
