После вас хоть потоп

Свершилось. Спустя год после премьеры у «Субкультуры» получилось побывать на, как выяснилось, одном из главных спектаклей современного российского театра — «Кабале святош» в МХТ им. А. П. Чехова. Рассказываем, почему после нас хоть потоп, зачем внутритеатральная игра вышла за пределы «крепкого хозяйственника» и как make France great again.

Мне снился Цискаридзе. Еще зимой. Он играл Людовика XIV на сцене МХТ им. А. П. Чехова.

«Мне ваши усики даже снятся», — кажется, говорил Сталин артисту Хмелёву о его роли Алексея Турбина.

Впрочем, сегодня говорим о другой пьесе Михаила Булгакова и о том, что с ней стало во МХАТе, МХТ и не только...

Блеск и содержание. История «Кабалы святош»

Театр — штука обманчивая, и его степень существования, законы, гениальность и подлость напрямую зависят от власти и эпохи. Как отмечает в исследовании «Жизнеописание Михаила Булгакова» Мариэтта Чудакова, автор «Кабалы святош» жил в личном аду, когда МХАТ заказал работу о Мольере. Два года пьесу не разрешали репетировать, вмешивался М. Горький, говорил со Сталиным. Булгаков написал письмо советскому правительству о травле в прессе и невозможности работать. Сталин позвонил 18 апреля 1930 года. Михаила Афанасьевича взяли в Художественный театр вторым режиссёром, он играет судью в «Пиквикском клубе» по Ч. Диккенсу. Постепенно мхатовцы возвращаются к репетициям и цензурным исправлениям.

М. Булгаков в роли судьи в «Пиквикском клубе»

«Меня привлекла личность учителя многих поколений драматургов, — комедианта на сцене, неудачника, меланхолика и трагического человека в личной жизни... Я писал романтическую драму, а не историческую хронику», — отмахивался Булгаков от 31 цензурного замечания, пяти лет репетиций премьерного спектакля Николая Горчакова.

«Кабалу святош» сыграли семь раз. И запретили. Критик Платон Керженцев (тот самый, после статьи которого расстреляли Мейерхольда) написал донос Сталину и Молотову, а после высочайшей резолюции советского монарха — разгромную рецензию в «Правде», где Мольер представлен борцом за материализм против «попов» и «аристократов»:

«Значит, дело опять-таки как будто сводится к роковому кровосмесительству, принимаемому автором за достоверный факт. Но, с другой стороны, из всего предыдущего действия ясно, что король, в отличие от Булгакова, не придаёт этому факту никакого значения. Он презрительно и с явным издевательством относится к доносу. Он высоко ценит талант Мольера. И по всему складу своего якобы архиблагородного характера не должен придавать значения “раскрытой роковой тайне”. Суровость Людовика является для зрителей совершенно неожиданной и неоправданной», — писал он во «Внешнем блеске и фальшивом содержании».

«Неужели?» — хочется спросить у товарища Керженцева уже из XXI века. Спасибо, что хотя бы игру Станицына (Мольера) и Болдумана (Людовик) оценил. Мол, не вы такие, господа актёры, жизнь господина де Мольера такая.

«Итак, желаю похоронить Жана-Батиста Мольера. Всем спокойнее, всем лучше. Я в полной мере равнодушен к тому, чтобы украсить своей обложкой витрину магазина. По сути дела, я — актёр, а не писатель. Кроме того, люблю покой и тишину», — пространно написал Михаил Афанасьевич в письме к другу. Забавно, но потом в его исполнении опубликовали биографию драматурга в серии «ЖЗЛ».

К «Кабале» вернулись на излёте перестройки, и почему-то после Олега Ефремова стало доброй традицией худруков играть непосредственно худрука французского «Блистательного театра». Смоктуновский играл Людовика, и в записи (простят меня театроведы, что не родился хотя бы в СССР, как бы не в эпоху «Пале-рояль») выведен страдалец компромисса с советской властью. Хотя тихим голосом Людовика Иннокентия Михайловича тема власти снижается: до верха не доходит возня чинуш, и часто герой вообще не понимает, почему так не любят Мольера?

Иннокентий Смоктуновский в роли Людовика XIV (1988, реж. А. Шапиро)

Может, потому и век блистателен, и король — «Солнце»?

В 2001 году из тушильщика свечей Бутона в Жана-Батиста Поклена преобразился Олег Табаков, и его образ посвящён борьбе с разрухой на фоне внешнего лоска (вероятно, пиджаков от Версаче и Бриони), но и человеческой слабости, мелодраматическая линия расширялась. Видимо, человеку, не имеющему проблем с властями, совсем тяжело представить себя на месте пострадавшего. Жизнеутверждение и барственность, лукавое счастьице в глазах не сходилось с образом загнанного под огни рампы. Увы, версия скоро сошла с подмостков.

За оба спектакля отвечал один режиссёр — Адольф Шапиро.

Была версия и у «Театра сатиры» в 2009 году (поставил Юрий Ерёмин). Ширвиндт-Мольер (ещё один, Карл, худрук) заполнял пространство чёрной иронией и играл, как и часто, очевидца последних дней Помпеи. Ранимого в личной жизни и несгибаемого под маской грустного клоуна, подыгрывающего тем, кому приятно видеть в нём униженного и оскорблённого. С такой властью умирал комедиограф, но не человек. Кончились силы на «хиханьки», и цензура душила разбитого старика.

Зачем знать историю трёх спектаклей, которые давно не играются? А вот в 2025 году художественный руководитель МХТ им. А. П. Чехова Константин Хабенский пригласил Юрия Квятковского снова поставить «Кабалу святош» и малоизвестного в узких драматических кругах Максима Николаева на роль Людовика. В широких балетных (сколько раз уже это обыграно в текстах…) — Николая Цискаридзе, всесильного ректора академии имени Агриппины Вагановой.

Получилась игра намёков и для своих, и для чужих с биографией Булгакова и историей постановки, жизнью МХТ в нынешних сложных реалиях и, главное, о власти катастрофических масштабов. Ирония не доходит до запретов, она так же предельно аккуратна, как и сам Мольер. Приятные дополнительные материалы к реальности, как на лицензионных дисках с «Гарри Поттером».

Жизнь и кабала крепких хозяйственников

Ох, как же хочется поцитировать про блеск дорогой парчи, шёлка, бархата и «всяких побрякушек». Но мы же не Керженцев, и приглушённый, как с барочных портретов, стиль спектакля, его вычурность с головами младенцев не будем ругать. Ему идёт быть большим — подчеркнём — властным произведением. Игорь Чапурин с тихим шиком создал Францию такой, какой её мы себе представляем. С манжетами, горностаевой королевской шубой, инкрустацией золотом, забавными мужскими шортами-плундрами, камзолами и иным блеском и нищетой французской культуры. Хотя некоторые женщины и одеты в штаны (Мадлена Бежар Александры Ребенок), но это работает именно что на бесплотный образ, открывающий двери в мир театра маленькому де Поклену.

Сценография Николая Симонова многофункциональна, массивна, дубова, но не неповоротлива. Постоянно по сцене что-то передвигается — качели, на которых в самом начале сидит «золотой ребёнок» и простой — два сына своего отечества, режиссёр-драматург и блистательный король. Герои выходят из шкафа, будка для исповедания превращается в кафедру савонарольских проповедей. И кругом детские головы: между книгами, в кустах, в саду. Механика чем-то напоминает описания средневекового итальянского театра, где существовали целые приспособления из шестерёнок для смены задников, башенок и интерьеров. Правильно давит на зрителя своей монументальностью.

Двое на качелях. 1643 год. С младенческими головами (Всеволод Корников и Вера Ефремова). Дуализм жизни и тема судьбы: одному дано быть всем, другому в кабинете Бога карабкаться, ошибаться. И каждому дано по проводнику. Королю — мать, Анна Австрийская на накатной площадке, неповоротливая, держит в руках «Государя» Никколо Макиавелли. Драматургу — походная жена, любовница, друг и вдохновитель Мадлена Бежар (Александра Ребенок) в мужских брюках перехватывает юного Жана-Батиста де Поклена (Алексей Агапов), на чьи деньги, собственно, и выстраивается продолжение банкета. Вся жизнь артиста — грех, их хоронят «хуже шлюх».

— А ты, солнышко, будешь нашим королём, — задаёт Бежар игровое направление «Кабалы». Окей, мы просто играем в жизнь, часто не понимая роль. Здесь договариваются на берегу.

Мсье Декарт, понимая, что «в этой стране» объяснить истину невозможно, сбегает: вопрос не в том, как я мыслю, а как я существую в «стране строгого надзора», кто я здесь. И всё это в голове советского полузапрещённого писателя Михаила Булгакова (Илья Козырев). Он назначается на место пропавшего из спектакля Регистра, Лагранжа, как моральный камертон происходящего, переданный сквозь века мольеровский талант. Ещё один внесценический персонаж — другой Жан-Батист, Люлли (Иван Зуборенко), под чьи незамысловатые взбитые сливки нот прошла жизнь двора Людовика. Ритм — главное в таком танце, и остаётся крутить пять булгаковских фуэте в отсылку на государя-Цискаридзе.

Вообще в хореографии Анастасии Пешковой и Марии Заплечной множество забавных поворотов. Сам выход дебютанта Максима Николаева в стилизованной маске-солнце, блестящем костюме, его движения в хороводе чёрных слуг с глобусами на голове (символ вседержительства) не без отсылок на «танец в сабо». Автор рецензии его видел не раз, будучи недолго капельдинером Михайловского театра. Вдова Симона была сурова, но могла и подурачиться. Так и Людовик Николая Цискаридзе — верный учитель и друг дела Макиавелли, понимающий функционер. Случилось, что он — король, вы — нет. Но так и давайте проведём время с душеспасительной пользой, нечто такое из заголовков отечественной журналистики XVIII века. И вся страна, которой правишь ты, — берёт с тебя пример. От движения ЕГО брови, игры пальцем с кудряшками парика зависит твоя судьба. Над персонажем висит бремя страны, вечное пуританство матери, напоминающее о строгости и присяге перед Богом, но не перед людьми, но этот шальной король может выплыть из шкафа или из порталов декорации и похвалить либо подслушать исповедь в будке. Людовик XIV везде в этой постановке, он витает в воздухе, и любой очаровательный по нарциссизму монолог зрители ловят, как рыбки корм.

Государство — это он. И когда ОН ест цыплёнка, мы не должны беспокоиться. Зачем нам Франция без Людовика? — ответим этой фразой на «Сделаем Францию снова великой» от деспотичной милой Анны Австрийской. Пугает неохватность созданного Цискаридзе персонажа, действует он шутя. А мы прекрасно знаем, что нет ничего более страшного, чем ироничные люди у власти. Это может вполне дойти и до постиронии. И даже импровизации, особенно когда народному артисту РФ «Константину Юрьевичу де Мольеру» передают театр и школу-студию. Возможно, выученно, но так же красиво и мемно, как и разбежавшийся по сети отрывок «Ни в чём не раскаиваюсь, ни перед кем не извиняюсь… всех прощаю». Власть, требуемая таким народом, обязана быть абсолютной, и недаром слуга Мольера Бутон (Игорь Хрипунов, не гордый, народно-фриковатый почти как Денис Дорохов) боится, как бы никто не подслушал злобные проклятия в сторону “диктатора”.

Текст «Кабалы» вступает в связь с историей постановки. Потому вы прочитали краткую историческую справку на страничку. Время от времени из повествования пьесы нас как бы «выключают», напоминая о 31 (Чехов переписывал, и ты перепишешь!) правке булгаковского текста. Над этим Булгаков-Козырев, конечно, иронизирует. Станиславский на Отелло похож, а он Шукшина сыграть не может. Так, под нож попадает «Ненавижу бессудную тиранию», заместо идёт «королевская тирания». Но в нашем времени не знаешь, как правильно. В любом случае кто-то обидится, увидит намёк, напишет куда следует. Границы недозволенного стёрты. Герой Константина Хабенского произносит оба варианта.

Мольер (Константин Хабенский) и его положение обстёбано Квятковским как только возможно. Привет и «крепкому хозяйственнику» (уже условное обозначение), и человеку, вынужденному ежедневно идти на компромисс не ради великой цели, как в версии Семёна Спивака в Молодёжном театре на Фонтанке, где Сергей Барковский — гений не от мира сего, не компромисс Ефремова и не открытая борьба с цензурой Юрия Любимова. Жан-Батист Юрьевич — не такой уж и приятный человек. В первой же сцене он учит артистов… кланяться. Чтоб по позвонкам прошло́сь. Именно что кланяться, и чем ниже — тем лучше, за что его высмеивает Дю Круази (Иван Дергачёв), наигрывая пантомиму червя. Задумался бы он о глубине поклона герцогу или графу, если ему нужно прокормить такое количество голодных ртов, обучить новой пьесе, режиссировать и писать следующую в вечной гонке?

Компромисс с властью неминуем для великого театра — этому нас учит Мольер. И как бы его спасает маска Сганареля (в итальянской комедии дель-арте простак-крестьянин или муж-рогоносец), и неспроста. Сганарель — не только возможность прикрыться под дурачка, это глас народа, каким его видит король. Рабство превращается в игру, и быть артистом в этом смысле — лучшее для сохранения психики. «Люблю тебя, король», — сладко он произносит в маске. Ровно до тех пор, пока данная властью власть не развязывает руки, чтобы случайно жениться на своей дочери, Арманде Бежар (Ольга Петрова). Так иногда бывает в высоких сферах, но на каждого автора «Тартюфа» найдутся кабалисты. Если есть те, кто приходят к тебе, найдутся и те, кто придёт за тобой в костюме Савонаролы.

Гоголь говорил: «театр — это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра», и мы напишем эту набившую оскомину фразу. Для Маркиза де Шаррона (Иван Волков) это прежде всего кафедра актуальной пропаганды. Батюшка-социалист с практически-прикладной целью — кратодемия, власть над народом. И братьями-кабалистами становимся… мы, зал. Множество интерактива — от разбросанных газет о премьере в Пале-Рояле до прямого обращения в зал. У каждого тут своя кабала. У Мольера — лицедейство в любви и на сцене, у Людовика — власть, у архиепископа — его паства. Михаил Дегтярев как драматург, помимо «Исповеди» Святого Августина, «Видений ада» Святой Терезы Авильской, вкладывает в уста персонажа Ивана Волкова самую настоящую проповедь Савонаролы. А вместе с талантом артиста — смесь гремучая. Особенно в полумраке зала чувствуется прикосновение к таинству. Мы — народ короля, и тайну Мадлены Бежар узнаем в окружении самой настоящей пляски смерти, с монстрами и дементорами. Раскаты грома на фоне обычной женщины. Хочет ли к Богу Мадлена Александры Ребенок? И да, и нет. Все артисты люди тщеславные и обожают почести. Поэтому сцена похорон Бежар-старшей — снова по-площадному забавно обращена в зал, и это всегда импровизация. На гастролях в Александринке Ребенок поклонилась Алисе Фрейндлих, здесь шутит про «проказника-министра» в первых рядах партера. И интонации с придыханиями уже не раз были слышны на этой сцене около четырёх-пяти лет назад от Ренаты Литвиновой в «Северном ветре». Но мы провожаем Мадлену Бежар к Аполлону, торжественно, но без худрука. Ребенок играет свободно, плавно, её насмешливый голос расходится по залу, и она убегает в бесконечность. «Не забывайте меня, прошу». Мы оставляем ежесекундную игру артиста в памяти. И Александру Вячеславовну не забудем.

Интригу пьесы нам докрашивают ещё и внесценическими персонажами и снова раскидистыми спецэффектами. Цыплёнок Людовика хлопает ножками, и блюда жарят тут же, трикстер-шут (Андрей Кислицын) провожает к нам полубезумного, гамлетовского Захарию Муаррона (Сергей Волков). Он без имени и, в общем, без судьбы пролезает сквозь струны под крышкой инструмента-гроба, как Франкенштейн. Из ниоткуда восстаёт молодая кровь, напоминая, что теперь в театре «старики и шлюхи». На предательство его толкает несогласие с порядком, разрыв со сложенными театральными устоями. Но как только архиепископ ловит его за руку, так тут же появляется фраза: «Я актёр, это не мои слова». В последний момент он отрекается от соблазнения Арманды, от шантажа тайной. Всё равно та уже набрала оборот восходящей стервы-примы. Актёр вынужден всю жизнь не своими словами доносить до нас свои же эмоции. Волков тут же переводит на донос на сталинско-станиславскую лексику: сверхзадача, чтобы сделать лучше и веселее.

Актёры больше всего на свете любят монархию. Правда, до тех пор, пока земля не выходит из-под ног, нет навета и доноса. Вчера они смеялись на премьере — больше не смеются. Короли не подвержены человеческим эмоциям, а герой Хабенского — загнанное, почти парализованное, полубезумное, выброшенное историей изящных искусств тело. Цитирует Иешуа про «царство истины». И снимает штаны и размахивает ими в знак свободы, как будущие бедные Мараты и Робеспьеры. Периодически химия Муаррона и Мольера прошибает до слёз, особенно когда совсем молодой человек с петлёй на шее готов оттолкнуть лестницу. Но она на крепежах — это же артисты. Не получается христианского прощения, почему-то напоминает (и это не плохо) сцену из «Горько-2», где Борис кается перед всей семьёй. Маски отца, любимого, худрука, придворного директора театра сброшены. И стоящий на коленях, грешный, как и мы все, сваливает на цензуру и нехватку времени. Но под политическими и социальными баталиями игра Хабенского напоминает: человека забыли. Простого человека со своими слабостями, не запрятанного в футляр ежедневных неурядиц.

Всякая власть есть насилие, но оставаться живым, прощающим, не становиться тираном — вот путь Мольера Хабенского. Да и то потом обыграно иронически, с цитатами из «Дон Жуана». На весь этот хэппи-энд прощения с сумасшедшими глазами смотрит прикрывавший всё время Бутон. Артист всё равно передаст своё дело артисту, а не «крепкому болвану». Снобистский вывод? Очень даже не христианский. Но тот самый доверившийся народ не выдерживает предательства интеллигентов и обрывает тросы, лебёдки падают с криком: «Да на… такую судьбу». Наивный. Они всегда предадут и выберут себя.

Как от почтенного мужа стать представителем народа? Опуститься до самого дна, чтобы потом у этой же власти попросить прощения. Декарт-релокант никому не нужен, кроме как в невыносимой стране Франции, родине. Булгаков — за себя и за драматурга Дегтярёва. Анна Австрийская заглянула на пять минут не в ту дверь. Ну народный артист де Мольер — понятно. За всё происходящее и безумную цену на билеты.

Один Людовик в раме, озолочённый, выдвигаемый на пьедестале весь спектакль, всех прощает. А ему извиняться не в чем. Гражданская близорукость не с его стороны, ему легко. Когда он хочет — закон подстроится.

Самое время извиниться и нам. Заочно. За весь текст, наполненный такими же аккуратными, как и в спектакле, намёками. Руки автора в мягких перчатках для неслышимых хлопков — мерч МХТ.

Буду впредь подбирать слова тщательнее. Особенно там, где власть и поэт поменялись местами.

«Кабала святош» — о ВЛАСТИ и рабстве, а потом уже о поэте. Поэту следует неловко подшучивать и иронизировать над незавидной, незолотой судьбой.

Golden mladenets is watching you.

Молчу, следовательно, существую.

фото: Медиацентр МХТ им. А. П. Чехова (Александра Торгушникова), Владимир Луповской, Людмила Сафонова, свободные источники

• Вперед